Татьяна (lady_tiana) wrote,
Татьяна
lady_tiana

Старая квартира

В детстве, да и долгое время потом мне казалось, что преки мои были "из бывших". Нет, конечно, в определенном смысле так и было – прадед, как ни крути, был человеком образованным, сначала служил помощником аптекаря, потом, по каким-то мне невдомым причинам решил переквалифицироваться в бухгалтера. Когда его старшей дочери (мое бабушке) исполнилось семь, а второй девочке четыре года, семья переехала с Пименовского на Мытную, в только что отстроенный дом работников Замоскворецкого транвайного парка.
Поселились Николаевы в квартирке под крышей, на последнем, третьем, этаже. С одной стороны, им повезло – в квартире имелась собственная уборная, чего были лишены обитатели многих других квартир. Кстати, я больше нигде такого не видела, чтобы на черной лестнице, в мое время ставшей уже единственной, на площадках между этажами располагались общие уборные.
Мне это всегда казалось ужасно дико – как это так, если вдруг приспичит в туалет, надо из квартиры выходить, да еще запирать за собой дверь? Ужас и кошмар, другого слова нет.

Но наличием личного сортира все везение и ограничивалось, ибо ванной комнаты в квартире не полагалось. Для всех санитарно-гигиенических процедур отводилась та же самая кухонна раковина и кран с холодной водой, что и для мытья посуды. Поэтому, естественно, в доме вечно было невероятное количество всевозможных тазов и лоханей для разных хозяйственных надобностей.

Осью квартиры служил коридор, ведший от парадной лестницы до черной. Во времена «нормальные» заходили в квартиру, естественно, по парадной лестнице с округлыми ступенями серой мраморной крошки, большими окнами на площадках и красивыми резными перилами. Я все это видела в своей жизни лишь единожды, когда по каким-то причинам оказалось отперто парадное, превращенное в дворницкую, и я бегом взлетела на наш третий этаж хоть посмотреть, как выглядит снаружи наша дверь, которую изнутри мне так разглядеть и не удалось – еще до моего рождения прихожую превратили в кладовку, а на дверь навесили множество полок, на которых хранились разнообразные сокровища. Впрочем, об этом позже.

Так вот, посетитель попадал с лестничной площадки в просторную прихожую, где ему, естественно, предлагалось повесить пальто и шляпу на специальную вешалку справа. Слева же весь простенок занимал чудовищных размеров черный шифоньер, хранивший в себе гардероб всех членов обширной семьи. Впоследствии в прихожую поставили огромный сундук, занявший ее почти целиком. В этом сундуке хранились пересыпанные от моли крупным табаком прапрадедовские сюртуки и складной цилиндр, кофты, блузки, муфты и палантины прабабок, и еще куча всевозможной одежды. Туда же на лето складывались и все наши несезонные теплые вещи. Вешалка для пальто по-прежнему так и висела справа, над сундуком, поэтому задача повесить или снять пальто была весьма нетривиальной, честно скажу.

А еще на сундуке жил никогда не работавший полотер и совершенно вытертый серый довоенный медвель с пуговичными глазами, облаченный в мои розовые фланелевые ползунки, сшитые бабой Зиной из пеленки. Поскольку до года у меня между ногами была закреплена практически не снимаемая распорка для исправления врожденного дефекта, бабуля предвосхитила современнную малышовую моду и сама придумала фасон ползунков, расстегивавшихся между ножек. Медведь был мамин, поэтому брать мне его особо не разрешалось, только изредка. Зато второго маминого мишку по имени Мика, коричневого и слегка колючего, в черном вельветовом костюмчике, я вечно таскала за собой и укладывала спать в своей постели, хотя спросонья натыкаться на него было все-таки больновато.

Из прихожей дверь вела налево – в маленькую комнатку, которую на моей памяти занимали мы с родителями. Другая дверь, двустворчатая, открывала вела в огромную проходную комнату с двумя окнами и некогда существовавшей печью, о чем недвусмысленно свидетельствовала отдушина под потолком. В левой части комнаты мебель периодически перемещалась, следуя очередным дизайнерским идеям родни, зато буфет справа был вечен и незыблем. По семейной легенде в стене над буфетом была пробоина - туда осенью 41-го влетел осколок фугаса, а у соседей так и не вышел, из чего был сделан вывод, что идеальная звукоизоляция в доме обеспечивалась двойными стенами между квартирами. И зазор между ними был по меньшей мере шириной в ладонь...

Пройдя через большую комнату, посетитель попадал в темный длинный коридор, из которого первая дверь налево вела в комнату, которую при мне занимала соседка, а вообще, по моим подозрениям, изначально предназначалась для прислуги. Следующая дверь налево же приводила в туалет, а вот затем коридор упирался в небольшой перпендикулярный червеобразный отросток, ведший из кухни на черный ход. Соответственно, можно было свернуть налево и оказаться в царстве кухарки, или отомкнуть замок и выйти на мощеные бордовыми и желтыми плитками ступени чернорго хода.

Только недавно до меня дошло, что квартира наша отнюдь не предназначалась для большой семьи. Чисто функционально она была рассчитана на холостяка или молодую бездетную пару, хозяйство которой ведет прислуга. Почему я еще думаю, что третья комната предназначалась для прислуги – потому что пол в ней был дощатым, как и во всей остальной «черной» части квартиры, в отличие от «белой», где пол устилали квадратные дубовые плашки, между которыми я в свое время умудрилась запрятать целую кучу сокровищ, в том числе и несколько бабушкиных медалей. Ух и трудно их было потом оттуда выковыривать.

Как бы то ни было, в этой квартирке Николаевы поселились вчетвером, а еще через три года их стало пятеро. Была ли у прабабушки прислуга – я не знаю. В семье сохранились рассказы про девочку-подростка Варю, но у кого она служила – у прадеда или прапрадеда, я не знаю. Вроде бы, все-таки у старшего поколения,потому что регулярно в рассказах поминался демократизм прапрадеда и тот факт, что он усаживал прислугу за стол вместе со своей семьей.
После революции у подросшей Вари родились две дочки, которые по возрасту оказались ровно посерединке между самой младшей из моих бабок и моей мамой. По каким-то причинам девочкам никогда не говорили, что в юности их мать была прислугой, и они всю жизнь прожили со знанием, что мы с ними, дескать, с дореволюционных времен дружили семьями.

Бабушки поддерживали отношение и с Варей, и с ее дочерьми, младшая – Люся – вообще была у нас своим человеком, а вот с Олей было очень тяжело – слишком уж язвительно-критически она отзывалась ото всем на свете.

Помнится, когда тетя Варя умерла – это было в конце сентября, году в 76-м – 77-м, баба Галя впервые объяснила мне, что означают длинные списки имен, которые хранятся у нее в специальной папке в книжном шкафу.

-Сейчас я Варю за упокой поминаю, - сказала бабушка, вычеркивая ее имя из столбца, где было уже немало таких зачеркнутых строчек, и вписывая на другую половинку листа.

-А я умру – ты поминай, обещаешь?

Я пообещала, довольно приблизительно представляя тогда, что это вообще означает. Только запомнила, что бабушки ходили на отпевание куда-то в церковь и вернулись очень умиротворенные и довольные тем, что Варю отпели как положено, а не заочно.

Этот разговор тогда ушел куда-то в глубины памяти, но когда четверть века спустя я заполняла первый в своей жизни помянник, там рядом с именами Ирины, Галины, Зинаиды и Веры появилась и Варвара. А Людмила с Ольгой до сих пор значатся в списке «за здравие»...
Tags: Наше детство, Семейный архив, Семья
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 23 comments